radulvoa

Пока вы спали, Ленинградский вокзал переименовали в Николаевский. Сдавайте билеты. Да и правильно сделали, что табличку обновили, ведь Ленинграда уже нет. А, с другой стороны, говорят, и Николай давно помер...

Зашла я тут в «Интербиб» - нашу сельскую библиотеку, чтобы узнать о жизни животных, в частности, крупного рогатого скота. И, вот, что я вычитала. Самка коровы спаривается только с тем самцом, который по ее коровьим стандартам кажется ей привлекательным, ну, там, рога не короче двадцати сантиметров, обтягивающая кожа на бедрах, выразительные карие глаза, пышная холка (только не спрашивайте меня, где это) модное кольцо в носу и так далее.
А, вот, взять хотя бы нашу Любку. Ну, красавица! Щеки румяные, глаза што блюдца, груди по три литра, сама 180 на 120 на 180. В общем, все при ней. Однако же бегает к председателю! А тот ведь лопух лопухом: рыжий как моя половая щетка, вечно нечесаный, если рот откроет свой беззубый, так хоть ложись в гроб, да со смеху помирай. А, вот, поди ж ты. До чего же все-таки противоречивые животные эти люди. Да я б лучше к Пилату пошла! Он – отшельник, у Мандоевского болота живет, там, на Пилатовой горе. Изба у него. Да чего там, все наши деревенские бабы к нему бегали. Хотя, сдал мужик в последнее время. Да. Стал, как бы это выразиться, немножко ку-ку. В маразм входит. А один раз был случай, так он Нюшку с резиновой бабой спутал. Тьфу. Даже вспоминать неохота. Хотя, сама Нюшка вроде бы не поняла. Только удивилась, отчего это он такой грубый – ни тебе цветов, ни слова ласкового, обиделся что ли. С тех пор бабы к нему не хаживали. Да. А, вот, взять агронома. Такой образованный мужчина. «Ель» окончил. Ну, нашу деревенскую лесотехническую академию. Идет, руки в брюки, важный весь. Петух петухом. Сам щупленький такой, маленький, склизкий. Тьфу. Нет, не мужик он. По ходу дела, один председатель и остается. Н-да.
А, слушайте, что я вам скажу. Самка коровы спаривается не с тем самцом, который ей приглянулся, а с тем, который есть! Хватай – и не ерепенься. Вот и вся мужская любовь!

Етить-колотить! Да у меня сотый читатель появился! Теперь я – сотница. Сейчас побегу к телефону, подругам хвастаться буду. Все расскажу. Заодно в профсоюз позвоню, нажалуюсь на вампиров, тьфу, на летучих мышей. А потом позвоню на телевидение, приглашу съемочную группу, расскажу всей Псковской области, как я дошла до жизни такой... Ой, бля, у нас же в деревне телефона нету. Зато есть водопровод. Точно. Сейчас подойду к крану, да как крикну! Но, что-то я отсебятину несу. По логике сейчас Радулова должна написать пост о том, что у нее объявился какой-нибудь, там, десятитысячный, или двадцатитысячный...

Снится мне давеча, будто бы мы спим в кровати с Лешенькой, нашим трактористом, а он меня нежно обнимает, по всем местам поглаживает. И мне сладко так, приятно становится. Я улыбаюсь, потягиваюсь, вдыхаю аромат солярки. И вдруг он как закричит: «Хватит храпеть!» Я вскакиваю. Одеяло в печку летит, подушка – в окошко. Глядь – вокруг никого. И Лешеньки нету. Ничего не понимаю. Вдруг слышу еще раз крик с улицы: «Хватит храпеть, сука!» Выглядываю окно, а там председатель стоит в одних семейниках, в белых, в красное сердечко, а помню – сама их ему на 23 февраля из старого одеяла сшила, подушку мою держит, злой, рожа невыспанная. Я – ему: «Ты чо орешь, скотина ты эдакая? Можно сказать, всю жизнь мне поломал». А он: «Хватит хра...» И вдруг откуда-то у меня из-за спины, из избы, раздается протяжное такое, раскатистое «х-р-р-р-р-р». Мамочки! Я перепугалась. Выскочила в окно, и прямо председателю на шею. Ну он меня на земь поставил, спрашивает: «Кто это там у тебя, Радулвоа?» Я лепечу: «Ни-к-кого. Дурак чт-т-то ли – кто со мной спать будет?» «И то правда», - почесав тыковку, отвечает. Ну, зашли мы в избу. Уж везде обыскали – и под кроватью, и в шкафу, и в печке, и даже в буфете все перерыли. Никого. Председатель и говорит: «А может это у Любки? А у тебя вроде как эхом отдается. Или сейсмическими колебаниями. Агроном говорил, у тебя в огороде хрену много посажено, а хрен хорошо сейсмические волны проводит». Пошли к Любке. А та сама, как ужаленная, по избе носится, причитает. Ну, мы ее изловили, усадили на стул, водки налили. А потом спокойно расспросили, что да как. Оказывается, у нее тоже тот храп слышался. И так у всех деревенских. Три часа ночи, луна, звезды, а мы всей деревней стоим, как ошалевшие, на улице с выпученными глазами, ничего не понимаем. Постойте-ка, не все! Агнессы Казимировны не хватает. Та храпит себе и в ус не дует. Ну, мы ее пока не стали будить – решили до утра подождать. А уж утром-то устроили ей викторианскую эпоху – связали и в подвал бросили. Пусть теперь отдельно от нас дрыхнет. А разбираться, почему, да как этот храп слышен был, ни времени, ни желания нету: то ли потому что накануне по всей деревне водопровод установили, то ли потому что Радулова новую статью написала.

А, ведь, я говорила. И председателю говорила, и агроному говорила, и мужикам говорила. А уж с бабами-то мы сколько об этом говорили – мамоньки мои! И что? Все без толку. Читаю сегодня «Сельскую правду», а там пишут: «Жорж Обамов арестован у себя дома за хранение самогона». Вот, ведь, а! Говорила же я! Да, с самого начала было известно, что эта дорожка до добра не доведет. Вот, дурак-то. Нет, чтобы брал пример со своего брата. Тот хоть в люди выбился. А этот как иммигрировал, так закрутил роман с Любкой. Да и остался тут у нас. Того, ишь, дальше понесло, а этот – нет, думал, любовь у них великая. И ладно бы мужик путёвый был, так ведь, топора в руки никогда не возьмет! Разгильдяй, тунеядец, пьяница. Безответственный. Да что там, пропащий человек. Эх... Нет, говорила же я ему – Жорик, в подвале прячь! Всю деревню без самогона оставил, гад.

Собралися мы давеча на картошку. Между прочим, это отличный способ отдохнуть от нашенских деревенских мужиков окаянных. Поэтому, как зима, так мы с бабами сразу за картошкой – раз. Я говорю: «Любк, а Любк, ты только под жопу чо-нибудь подстелить захвати, а то чай не лето». Еще Нюшку с собой взяли – она никогда на том дальнем поле не бывала, да и общительная она, всегда – душа компании. Земля на том поле, хоть и колхозная и по весне там картошку исправно сажают, да только убрать в срок не успевают никогда. Ага, мужики, что с них взять. Вот и гниет урожай всю зиму. Так не пропадать же добру. Заодно и отдохнуть можно, пикник устроить, а самое главное – это, как его, насладиться своей самодостаточностью. Во!
Сначала три километра пешком шли, потом ехали на автобусе, потом еще три километра пешком перлися. А Нюшка поначалу все трещала не переставая: ах, смотрите, мол, какие елочки, ах, какие шишечки, ах, какие снежные шапочки. Но потом как-то сникла – умаялась, видать. Конечно, такие рюкзаки тяжелые несем, да еще и ведра под картошку. Идем, молчим. А ведь и обратно потом тащиться придется. Аж злость берет. Почему такие хрупкие женщины, как мы, должны урожай спасать? Пусть бы лучше наши деревенские оболтусы этой тяжелой атлетикой занимались! Сидят там себе в тепле, чаёк-хуёк попивают, телевизор смотрят, ага. А мы тут, простые русские бабы, на благо общества трудимся, корячимся, в снегу по колено, какая там нахуй Швейцария, идем все промокшие, озябшие, однако же, гордые и независимые. И не сломить нас. Да, вот, только совершенно не с кем этой радостью поделиться. Тут мы в гору поднялись, а дальше глядим - море. Видать, дожди прошли, а болото-то и разлилось. Тьфу, бля.
И вдруг Любка хватает меня за рукав и радостно кричит: «Так это ж Пилатова гора! Тут Пилат, отшельник, живет! Он в этих местах – единоличный хозяин, можно сказать, царь. Вона изба его», - и куда-то в сторону леса пальцем показывает. Мы присмотрелись – и быть изба стоит. Ну, мы сразу туды ломанулися, подбежали, стучим в дверь, говорим: «Пилат, открывай. А кто мы такие будем? А мы – бабы из Нижних Пеньков будем и мы по мужскому обществу, стало быть, соскучилися. А еще твоя помощь нам нужна». Отворил он дверь, а мы, не долго думая, сразу ему в лоб все, что хотели, так и высказали: «Одевайся, - говорим, – мы на дальнем поле пикник устраиваем. Пойдешь с нами. Нам нужна твоя надувная лодка. А еще поможешь там. Но ты, это, на многое-то не рассчитывай – сегодня у нас чисто женская компания!» «А нету лодки, - отвечает, - она порвалась еще по весне. Но есть у меня кое-что, что поможет нам в нашем путешествии». И выносит резиновую бабу. Ну, делать нечего, надули, бросили в воду. Вроде нормально держится. Оркестр, галерка – все, что надо торчит, значит, не замочимся. Залезли. Нюшка по центру села. Мы с Любкой – в голове. А Пилат с веслом на корме примостился. Плывем, плывем, а Любка-то меня локтем все подталкивает, мол, смотри, а Пилат, он ничего мужчина, улыбка романтичная, зубы, как у коня, здоровые, а руки, руки-то – ты погляди! Сильные. С веслом, как с бабой, обращается. Туда его, сюда его. Так мускулы под фуфайкой и играют. Ох, загляденье! А я шикаю на нее, мол, тихо, ты, дура! У нас, ведь, чисто женская компания. Забыла, что ли?! Что было дальше – не помню. Помню только, что у Пилата за пазухой была припрятана бутылка чего-то девяностошестиградусного. Говорил, что всегда берет с собой. А то какой же пикник без горячительного? Так и замерзнуть не долго.
Короче, просыпаемся мы утром у Пилата в избе. Ну, делать нечего, встали и на первый автобус поперлися. Идем, молчим. Нюшка, как водится, первой покой нарушила: «А, в конце концов, хрен с ней с этой картошкой. Что мы хотели себе доказать? Факт остается фактом – без мужчин жить невозможно». Мы с Любкой ничего не ответили. Только эхо наших размеренных шагов, отчетливо слышимое в тишине заснеженного леса, было красноречивым подтверждением правоты этих слов.

Поймал меня Архангельский за руку и говорит: «Открой мне пароль к твоему ЖЖ!» Ага, щаз. Думает, все так просто. А, может, я не готова к таким серьезным отношениям! Журнал – вещь личная.

Родственники Обамы из Кении идут переселяться в Белый Дом.
Но, похоже, только одна овца понимает, что их никто никогда туда не пустит.

И одновременно - небольшой экскурс в историю.

Mirax Group посвящается.

А вы не смотрите, что я - милая, скромная женщина с округлыми формами и доброй натурой. Я, ведь, и врезать могу. И с пол-пинка и с разворота умею, да-да! А все оттого, что у меня богатый внутренний мир: мне и добрых слов, и пиздюлей для вас не жалко. Так, к чему это я? А вот, к чему. Любой мой гость может со мной спорить, разглагольствовать, там, до усрачки о судьбах Псковской области, материться на чем свет стоит, поносить по двадцать пять раз кряду соседей и плохую погоду, навроде как будто серию непрерывно повторяют. Но сиськи мне мять я не позволю! Такой переход на личности меня не устраивает! Прежде всего, это касается председателя. Да-да, тебя, скотина ты этакая! Сразу ухватом по причинному месту получишь! Да я за это банить буду: запру в бане и буду веником хлестать. До смерти. А, вы, бабы, значит, тоже не расслабляйтесь. Вы же говорить умеете. Вот и говорите мне эти, как их, забыла, ну, это, когда на советском рауте ледя, там, всякие собираются, по телевизору видела, а одна другой и говорит: «Ой, а, ведь, у вас такие волосы шелковистые што овечья шерсть, и руки не кривые, как у Нюшки из Передристово, и корова к девяти вечера всегда надоенная, и сапоги резиновые до блеска начищенные. Я вас за все это очень люблю и уважаю». А та разомлеет, скинет кофту, вроде как жарко стало, и с легким смущением в голосе отвечает: «Ах, ты, блядь, ты такая, подлизалась, ладно». А! Вспомнила! Комбляменты - называется. Короче, любите друг друга, говорите друг другу комбляменты. Пис фор эврибади, май харт вил гоу он, ай лайк ту мув ит мув ит, не скучайте.
Всегда ваша,
Радулвоа.

Я не страшная - я просто не умею готовить! И почему все наши деревенские мужуки желудком любят? Вот, взять, например председателя. Приперся к ночи, гад, веник притащил, розы, значит, и говорит: «Я к тебе, Радулвоа, вроде как по делу пришел». «Ага, - думаю, - сейчас в любви объясняться начнет». А он: «Одинокий я, понимаешь, человек. Немолодой уже. Пора бы мне и остепениться. Да и наследники нужны. Опять же, на кого колхоз оставить? А дел еще невпроворот. Ты, вот, что, Радулвоа, сваргань-ка мне что-нибудь поесть, а? А то я - прямо с работы, весь такой голодный и невыспаный». Намекает, значит, ага. Ну, я ему борща и налила. А он попробовал, рожу скривил, видно, не нравится, однако из вежливости все доел и даже тарелку вылизал. А потом скорехонько так собрался и на выходе, значит, через плечо бросил: «Не обижайся, Радулвоа: ты, хоть и красивая баба, но, конечно, не Памела Андерсон. Нет, не Памела». Не Памела, значит. Да вы бы видели эту Памелу! Да что там - взять, хотя бы, Агнессу Казимировну. А он, гад, с того дня как раз к ней ходить повадился! Я, ведь, в тыщу раз этой старухи краше, а она, между прочим, для деревенского журнала «Доярка» обнаженной позировала! И, кстати, даже, несмотря на это, мужики все равно за мной увивались. А на той неделе еще агроном приходил. Я его солянкой угощала. Так тот не вытерпел - бросил ложку и убежал на улицу под предлогом, что, мол, «Отчаянные домохозяйки» начинаются, а у меня телевизора нету. А Антошенька, тракторист, уж как я его ни заманивала, наотрез отказался со мной в серьезные отношения вступать. Это все те двое, ироды, ему про меня всяких гадостей понарассказывали. Только и умеют, что животы набивать. Что за привычка - баб по стряпне оценивать? Да, где им женскую красоту разглядеть!
А Агнесса Казимировна замуж вышла. Вот:

Чушь в одной серии.

В главных ролях:
Радулвоа – деревенская баба, жительница деревни Нижние Пеньки.
Толстопопова Агнесса Казимировна – министр финансов, обороны и юстиции профсоюза деревни Нижние Пеньки.
Буренка – корова Радулвоой, выданная ей профсоюзом в пожизненное пользование по договору лизинга попинга.

Взяла я, значит, у Агнессы Казимровны парковочный талончик, поставила корову во хлев. Подоила. Молоко вылила в колонку. Отмеряла себе три литра. Смотрю на счетчик – двадцать один рупь. Ну, и пошла в избу за деньгами. А у нас это раньше все было частное, а теперь – профсоюзное. Скот, землю, хаты – все это наш профсоюз приватизировал. И нынче просто так своего молочка не попьешь: первым делом надо профсоюзу налог оплатить. Приготовилася я, значит, деньги в щель сувать, гдять – а коровы-то нету! Мамочки! Я – бегом на улицу, блин, еще в турникетах по дороге запуталася. Плюнула. Перепрыгнула. Да простит меня Агнесса Казимировна, что бесплатно прошла. Мечусь по деревне – нигде моей Буренки не видать. И аккурат, когда мимо дома Агнессы Казимировны пробегала, она вылетела – и мы с нею лбами столкнулися. «Корова пропала!» - кричу. А она: «А у меня машину угнали!» Я говорю: «Зашла на минуту в избу денег взять, прихожу, а ее нет!» А Агнесса: «А я разбиралась с новой системой автослива в туалете, построенной мне на деньги налогоплательщиков ко дню независимости нашей деревни. И так, и сяк сяду – не работает. Плюнула, вышла. Говно – система оказалась. Смотрю – а машины-то и не видать!» «То-то говном так воняет, извините, пожалуйста», - говорю. В деревне не видно никого. Что делать – побежали в поле. А оттуда навстречу нам – толпа нашенских, деревенских. С дикими криками, да с квадратными глазами бегут. «Там, - говорят, - чудо-юдо страшное ходит! Тулово вроде как от коровы, а за место головы – компутер! Это нам наказание за ваш, Агнесса Казимировна, приказ шагать в ногу со временем. Да и говном что-то вдруг завоняло. Ох, не к добру это. Это знак нам, что плохой ваш приказ, извините, пожалуйста. Ой, плохи наши дела. Спаси Господи!» Я перепугалася, а Агнесса вдруг такая серьезная стала, прибавила шагу, потащила меня за рука в поле. Я реву, говорю: «Ой, я тоже не хочу с вами, Агнесса Казимировна, в ногу со временем идти!» Поднимаемся, значит, на холм и она мне говорит: «Дура. Вон, твоя Буренка гуляет, а вон, на голове у нее, моя машина угнанная. Видать, пока меня не было, она ко мне в избу заперлась, засунула голову в мою новую стиральную машину, а обратно высунуть не смогла. Так и пошла гулять, бедная». «Вона чаво... – говорю. – Но в ногу со временем я по вашему приказу все равно идти отказываюся: вы на наши деньги себе разные системы дорогие ставите, машины покупаете, а нас за всяку мелочь платить обязываете. Да и говном от вас пахнет».
P.S. Все бы хорошо, да, вот, только не моя это корова. Ну, вы сами поняли.

О. [2:13 ]: Меня в офисе назвали "безродным космополитом" – раз я не поддерживаю линию партии (ЕР) - значит, космополит))) гыгы

Наталья [2:14 ]: Рассказать тебе, как меня называют по сто раз на дню? хыхы)

О. [2:14 ]: Ты о блогерах? Они в большинстве - сотрудники ФЭПа, на жаловании мыхыхы) остальные – дебилы гыгыгы)))

Наталья [2:15 ]: ФЭП? Гыыыыыыыы)))

О.[2:15 ]: Фонд эффективной политики Павлова, филиал Института Павлова. Ы-ы-ы. Там специально подготовленные собачки сидят в инете - создают "общественное мнение". И получают нехило. Бгыгыгы)

Наталья [2:18 ]: Я тебе так скажу: похвалишь в ЖЖ Россию - тебя будут ругать. Похвалишь Грузию - тебя будут ругать. Похвалишь Украину - будут ругать. Не похвалишь - тоже будут ругать ))) Кругом Павловские! Гав-гав!)))

О. [2:18 ]: Но в первом варианте негативных откликов будет меньше. Фэповцы лучше подкованы их больше хе-хе ;)) мяу)))

Наталья [2:18 ]: То есть, у меня 90% читателей - люди Павлова? И Левада-центр тоже людей Павлова опрашивает? И у тебя в офисе собачки Павловского сидят? Бгыгыгы))) Афф-афф! Ррр!)))

О. [2:24 ]: Мяу! Только тех, кто высказывается не так, КАК НАДО - сейчас привлекают к уголовной ответственности, благо статья теперь есть. Ш-ш-ш! Экстремизм называется. А в инете сейчас работает масса людей, чтобы под видом простого обывателя высказываться так, как надо... Это не секрет. Мурр?))))

Наталья [2:35 ]: Не будешь возражать, если я наш диалог опубликую в ЖЖ (тебе имя изменю)? Гав?)

О. [2:39 ]: Мурррр-мяу))))

Наталья [2:39 ]: Гав-гав! Ррр. Гав!))

О. [2:40 ]: Ш-ш-ш! Мяу! Ш-ш-ш!

Наталья [2:40 ]: Ррр! Гав-гав!

Ца-ца, цу-цу, цы-цы, цо-цо... пацаки, гравицапа, Люцифер, поцелуй, кольцо, мотоцикл... Поцелуй!... Ой, то есть, я хотела сказать – доброе утро! Вот, только что проснулась и сразу – в журнал. И что я вижу? Одни нравоучения! А где материальная помощь? Говорите, мол, ехидство меня не красит? И цинизм мне не к лицу, да? Да от вас снега зимой не допросишься, я уж молчу о трехкомнатной квартире в Москве! Сколько раз просила, а в ответ в каментах – только хиханьки, да «умные» мысли. Давайте так: я пишу – «а у вас сохранились фотки 90-х?». А вы мне в ответ: «Ой, я еще в 90-х приватизировал огромную квартиру, пожал-те». Я пишу: «Люблю Украину и украинский язык». А вы мне (только по-русски, на украинском ни хрена не понимаю): «Приезжайте к нам в Киев, хоть на ПМЖ, всегда рады!» Ну, вот, из-за вас даже чай на клавиатуру пролила!

Популяция первого, думаю, распространена в зонах холодного умеренного климата вблизи морей и океанов. Второй мог бы обитать, например, в зоне влажного тропического климата в районе Амазонки или Заира. Хотя, нет, скорее, муссонного. Эти районы подвержены резким климатическим изменениям на протяжении года, сопровождающимся перепадами давления и температуры, поэтому самец так импульсивен и всегда радуется неожиданно наступившим благоприятным условиям.

Трах! Бах! Бум! Через некоторое время дым рассеивается.
- А-а... апчхи! ... Властью, данной мне нашим профсоюзом, приказываю немедленно сжечь экстремистскую литературу! Чернокнижники! Ай! Горит! Да, нет, мой балахон горит, тушите скорее! Зачитываю «предостережение библиотекарям соседних деревень», вынесенное нашим профсоюзом. Значит, так, межнациональную вражду с сегодняшнего дня прекратить. Всех праздно шатающихся единорогов запереть на скотном дворе. Всех жертвенных оленей незамедлительно принести в жертву. Это говорю вам я, Радулвоа – специальный агент подразделения профсоюза деревни Нижние Пеньки по борьбе с экстремизмом под руководством Толстопоповой Агнессы Казимировны! А что это у вас за книжка, а? Гоголь? А это? Достоевский? Ай-яй-яй. Нехорошо! Нарушаете. Я их изымаю для уничтожения. А Минаева у вас, случайно, нет? Есть? Беру! А новая книга Кати Гордон еще не вышла? Как, нет? Да, вы что! Я на вас в суд подам! Ее сама Агнесса Казимировна просила привезти! Что «не велите казнить»?! Лучше дайте еще что-нибудь почитать, а то к вам ехать далеко, бензину не напосесси. А у нас библиотеки нет. Напоследок заявляю: вся конфискованная литература будет использована в рамках национальной программы создания библиотеки в деревне Нижние Пеньки. Добровольная выдача зачтется при рассмотрении вашего дела в нашем профсоюзном суде.
Трах! Бах! Бум!
- Подтолкните там, эй! Ну и дороги у вас.
Дым. Занавес.
- Уф... Приснится же такое. Опять эти, как их, «кабачки растовские»...

Пришло время сделать официальное заявление. Я – не radulova. Поэтому прежде чем предъявлять мне претензии насчет того, что вас зафрендила какая-то Радулова, внимательно прочитайте мое имя. Этот журнал является пародией на radulova. Он, и только он, - розыгрыш, прикол, шутка, стёб, каламбур. Уже несколько месяцев некая журналистка Радулова не перестает преподносить мне уникальный материал для пародирования. Что ж, если ей так хочется, я не вправе ей это запретить. Я не знаю, кто она такая и зачем она это делает. Видимо, давать другим людям богатую пищу для стёба ей по кайфу. Мне было бы ужасно дико и неинтересно этим заниматься, поэтому еще раз повторяю – только этот журнал является настоящей, подлинной пародией.

Вот, вы френды - бляди какие! Я тут вам пишу, стараюсь, из кожи вон лезу, даже иногда без ошибок печатаю, а вы не комментите. И, ведь, знаю, что читаете, на ус себе мотаете, в кулачок там похихикиваете и тихо, как мыши, друг с другом у меня за спиной перешептываетесь – обсуждаете, значит, мои гениальные творения. Вот, прям, слышу, как обсуждаете! А строчку в ответ написать – лень вам! Сейчас как обижусь и пойду пироги печь. Где у меня скалка-то? А, вот она.

Ух, я на вас Агнессу Казимировну натравлю! Из профсоюза, нашего. Она приедет, отключит вам газ, воду, телефон, электричество, Интернет... Нет, Интернет, пожалуй, не надо, а то, как же вы мне отвечать будете. А ведь отключит, сволочь. Все отключит. Гадина, змея подколодная, чтоб ей пусто было. И на нее управу найду! Как врежу сковородкой по лбу – будет у меня знать, как людям вредить. Нет, сковородку жалко – она новая, хорошая, с тефлоновым покрытием. На День ВДВ мне нашим профсоюзом подарена. А, вот скалку, пожалуй, возьму. Ей хорошо так промеж глаз врезать, да чтоб искры посыпались! Ну, держись, Толстопопова Агнесса Казимировна!